А что, если я лучше моей репутации?
Страсть и прочий секс в браке дело, бесспорно, важное и нужное. Но не главное. А вот если, несмотря на все особенности личности партнера, он не раздражает тебя по-черному, можно и рискнуть с ним жизнь прожить. Люди есть люди, у них всегда есть недостатки, однако их набор должен быть таков, чтобы получилось не убить партнера и не сойти с ума самому.
Джен и Эдвард подходят друг другу. Им, как только Эдвард перестает чудить, так хорошо вдвоем, что просто душу греет.
Вот приходит она отпрашиваться к тетке. Это вечер дня, который начался неудавшейся попыткой героя-любовника признаться во всем (с последующим наматыванием нервов героини на кулак). «На его лице промелькнула странная гримаса, столь же не поддающаяся истолкованию, как и многие другие выражения, порой появлявшиеся на его лице». Еще бы. Страшно же. Как говорил Таманцев в «Моменте истины», чувствовал себя как описавшийся пудель: бледный вид и холодные ноги.
«— Что такое, Джейн? — спросил он, когда закрыл за нами дверь классной комнаты и прислонился к ней». Правильно. А вдруг холодные ноги совсем подведут.
Но все оказывается не так уж страшно. Она не совсем уходит, она собирается отлучиться на время. И после ряда наводящих вопросов (вы точно вернетесь? вы точно там не останетесь? вы ведь быстро туда и потом бегом обратно, правда же?) Эдвард несколько успокаивается и даже начинает заботиться. А вы точно не одна поедете? А кучер надежный? Он даже о финансовом благополучии любимой думает.
«— Ну, так вам нужны деньги. Путешествовать без денег вы никак не можете, а их, я полагаю, у вас маловато. Я же еще не платил вам... Так сколько у вас за душой, Джейн?».
Определенно Эдвард не безнадежен. А жадным он точно никогда не был.
«Он забрал у меня кошелек, высыпал содержимое на ладонь и засмеялся, словно столь малое число монет его обрадовало. Затем он открыл свой бумажник.
— Вот возьмите, — сказал он, протягивая мне банкноту. Пятидесятифунтовую — а он был мне должен всего пятнадцать фунтов! Я сказала, что у меня нет сдачи.
— Мне не нужна сдача, вы же знаете. Берите свое жалованье.
Я отказалась взять больше того, на что имела право. Он было нахмурился, но тут же ему пришла в голову новая мысль, и он воскликнул:
— Верно, верно! Лучше не давать вам столько, не то как бы вы не остались там на три месяца — с пятьюдесятью-то фунтами! Вот десять, этого же больше чем достаточно?
— Да, сэр, но теперь вы мне должны еще пять фунтов.
— Так вернитесь за ними!»
Это ж полное безусловное счастье. Она уедет, но завтра, а пока можно, прислонившись к стенке, на нее смотреть, не отрываясь, и так классно, когда о ней заботишься, а не говоришь всякие гадости.
читать дальшеА за дверью вся в голубом скрипит зубами Бланш (мелочь, но приятно). Кстати, уж не решила ли мисс Ингрэм, разрядившись в пух и прах («Я помню, как она выглядела в ту минуту — удивительно грациозной и поразительно красивой. На ней было утреннее платье из небесно-голубого шелка, темные волосы обвивал лазурный газовый шарф»), уточнить насчет состояния Рочестера у самого Рочестера? Что-нибудь вроде «ах, мне тут вчера эта гадкая цыганка сказала, что вы далеко не так богаты, как изображаете, это ведь неправда, скажите, неправда?» — «Правда, правда! — с наслаждением отвечает Рочестер, натирая мелом кий. — Раза в три мое состояние молва преувеличивает, а то даже и в четыре... но разве это помешает моему счастью в браке?». Впрочем, это не точно. Может, мисс Ингрэм и матерь ея просто дуры, поверившие точности прогноза первой встреченной цыганки, а не дуры в квадрате, обратившиеся к Рочестеру за подтверждением. Будемте хорошо думать о людях, если есть хоть малейшая возможность.
Впрочем, вернемся к счастливому Эдварду, пожирающему любимую Джен глазами. Зря он расслабился — сейчас ему прилетит его же манипуляцией.
Вообще он местами трогательно наивен, даже беспомощен. Будь Джен не восемнадцать, а хотя бы двадцать два, она бы все его уловки давно разгадала. Но она пока сама тинейджер и многого не понимает.
«— Мистер Рочестер, раз мне представился такой случай, я хотела бы упомянуть еще об одном деле.
— О деле? Любопытно послушать!
— Вы практически поставили меня в известность о своем намерении вскоре вступить в брак».
Ой блин.
«— Да, но что из этого?
— Тогда, сэр, Адель следует отправить в пансион. Не сомневаюсь, вы понимаете, насколько это необходимо.
— Убрать ее с дороги моей молодой супруги, которая иначе может и наступить на нее? В этом есть смысл. Да, без сомнения, Адель, как вы говорите, следует отправить в пансион, а вы, разумеется, должны тут же удалиться... э... ко всем чертям?
— Уповаю, что нет, сэр, но мне надо будет найти другое место.
— Да, конечно! — вскричал он тоном столь же неожиданным и нелепым, как гримаса, исказившая его лицо. Некоторое время он молча смотрел на меня».
Думаю, запятая между «да» и «конечно» здесь лишняя. Все мы неоднократно слышали данную конструкцию в ее правильном варианте — «да конечно!», оно же «щаз!», «и речи быть не может», «ты чего, совсем?» и прочие «ага, жди!».
«— И, полагаю, подыскать вам это место вы попросите старую госпожу Рид или барышень, ее дочерей?
— Нет, сэр. Я не в таких отношениях с моими родственницами, чтобы просить их об одолжении. Я просто помещу объявление в газету.
— Ну уж нет! — проворчал он. — Только посмейте! Жалею, что не дал вам вместо десяти фунтов один соверен. Верните-ка девять фунтов, Джейн. Они мне нужны.
— Как и мне, сэр! — возразила я, пряча за спину руку с кошельком. — У меня каждый пенни на счету!
— Маленькая скряга! — сказал он. — Отказывает мне в денежной помощи. Уделите пять фунтов, Джейн!
— Ни пяти шиллингов, сэр. Ни пяти пенсов.
— Дайте мне хоть полюбоваться банкнотой!
— Нет, сэр, вам нельзя доверять.
— Джейн!
— Сэр?
— Пообещайте мне одно.
— Я пообещаю вам все, что угодно, сэр. При условии, что сочту это выполнимым».
На этом месте особенно ясно понимаешь, что Джейн ни с кем не будет так счастлива, как с Эдвардом. А он вообще ни с кем не будет счастлив, только с нею. Почти неудобно за ними подглядывать.
Кстати, интересно, Бланш под дверью подслушивает? Слуги-то точно — поскольку 19 век, викторианская эпоха, всезнающая прислуга.
«— Значит, нам следует сейчас проститься на недолгий срок?
— Видимо, да, сэр.
— А как люди совершают церемонию прощания, Джейн? Научите меня. Я в этом мало осведомлен.
— Они говорят: «До свидания» или другие слова прощания, какие предпочитают.
— Ну, так скажите.
— До свидания, мистер Рочестер. До новой встречи.
— А что должен сказать я?
— То же самое, если хотите, сэр.
— До свидания, мисс Эйр. До новой встречи. И все?
— Да.
— На мой взгляд, слишком скупо, и сухо, и холодно. Мне хотелось бы что-нибудь добавить к церемонии. Например, рукопожатие... Но нет, оно меня тоже не удовлетворило бы. Так что, Джейн, ничего, кроме «до свидания», вы не скажете?»
Детский сад, штаны на лямках.
«Долго ли он еще будет стоять, прислонясь к двери? — спросила я себя. — Мне надо заняться сборами».
Не будем очень уж наивными — вряд ли Эдвард выпускает Джен из виду и в Гейтсхеде. Поскольку 19 век, викторианская эпоха, всезнающая прислуга. Кто-то там наверняка недурно заработал на информации о приезжей бедной родственнице. Хотя если кто очень хочет думать, что Эдвард (кстати, не сказать, что он поражен встречей) ну совершенно случайно оказывается сидящим на перелазе в торнфильдских лугах, когда Джен возвращается домой, думайте, кто ж вам мешает.
«— Э-эй! — восклицает он и кладет книгу и карандаш. — Вот и вы! Идите-ка, идите сюда!.. Одна из ваших штучек: не послать за экипажем, не трястись по улицам и дорогам, будто простая смертная, но прокрасться в сумерках к вашему дому, будто тень или сонное видение... Изменница! — добавил он после короткой паузы. — Покинула меня на целый месяц и, готов поклясться, совсем забыла о моем существовании!»
Но, правда, Эдвард со своей подростковостью не может тут же не цапнуть по мелочи.
«— Вы обязательно посмотрите новую карету, Джейн, и скажете мне, верно ли, что она удивительно подойдет миссис Рочестер, которая, откинувшись на алые подушки, будет выглядеть как Боадицея в колеснице. Хотел бы я, Джейн, больше подходить ей наружностью».
Правда и то, что при этом он, пардон за прямоту, лыбится с видом нечеловечески счастливым.
«Он... улыбнулся мне своей особой улыбкой, которая появлялась на его губах лишь изредка. Казалось, он считал ее слишком драгоценной для постоянного употребления — она была полна истинного солнечного света, и вот теперь он излил этот свет на меня».
На сем он наконец встает с перелаза и дает ей пройти единственной дорогой к дому. «Но какая-то сила приковала меня к месту, понудила обернуться. Я сказала — вернее, сказано это было мною и против моей воли:
— Благодарю вас, мистер Рочестер, за вашу великую доброту. Я непостижимо рада вернуться к вам, и мой дом — там, где вы. Мой единственный дом. — И я побежала так быстро, что, попытайся он меня догнать, даже ему это вряд ли удалось бы».
К явлениям некоей силы, говорящей устами Джен, надо всегда относиться внимательно. Полагаю, на сей раз Те, Кто Сверху объясняют непутевому Эдварду, что он уже достиг результата. Мужик! Ты строил, строил и наконец построил! Не надо строить дальше! Заселяйся и живи!
Но, как мы знаем, это же Эдвард.
«После моего возвращения в Тернфилд наступила двухнедельная полоса подозрительного спокойствия... Если в те минуты, которые я и моя ученица проводили с ним, я поддавалась грусти и впадала в неизбежное уныние, он становился особенно весел. Никогда еще он так часто не приглашал меня в гостиную, никогда еще не был таким добрым ко мне, как в те дни, но — увы! — никогда еще я не любила его так сильно!»
В общем, Эдварду стоит только рот открыть, и вот оно, счастье.
Но когда он таки открывает рот, хочется выдать ему теннисный мячик и пару мотков пластыря. Вот ничему человек добром не учится, ничему. Даже утратив свою велеречивость (а он после сцены в саду разговаривает практически как нормальный, понять можно без переводчика), Эдвард встает в позицию и требует от любимой гувернантки, чтобы она играла в ту же игру, в которую он уже сыграл с нелюбимой Бланш. Как мы помним, его манера ухаживать была «небрежной, более рассчитанной на то, чтобы не он искал, но его искали». Джен предлагается не просто искать расположения Рочестера — ее вынуждают первой признаться в любви.
Делается это так. Прекрасный вечер, прекрасный сад, прекрасный Эдвард в спутниках. Джен, говорит он, мой Торнфильд так красив, вы его очень полюбили, правда? И даже Адель с миссис Фэрфакс полюбили (хотя я этого не понимаю)?
«— И вам будет грустно расстаться с ними?
— Да.
— Жаль-жаль! — сказал он, вздохнул и помолчал. — В жизни всегда так, — продолжал он затем, — едва обретешь милое сердцу место отдохновения, как некий голос приказывает встать и продолжать путь, ибо час привала закончился.
— Должна ли я продолжить путь, сэр? — спросила я. — Должна ли я покинуть Тернфилд?
— Мне кажется, должны, Джейн. Мне очень жаль, Дженет, но, мне кажется, иного выбора у вас нет.
Это был тяжкий удар, но я сумела его выдержать.
— Что же, сэр, когда будет отдан приказ отправиться в путь, я буду готова.
— Он уже отдан».
Очередной сеанс в пыточной камере начат. Эдвард подробно излагает, как намеревается незамедлительно «заключить в супружеские объятия мисс Ингрэм (очень широкие потребуются объятия! Но не важно: такой прелести, как моя красавица Бланш, в избытке быть не может». Думаете, он издевается только над Бланш? Отнюдь. Над Джен ничуть не меньше: «Вы сами первая сказали мне с тактом, который я столь в вас уважаю, с той предусмотрительностью, осторожностью и смирением, столь подобающими вашему ответственному и зависимому положению, что в случае, если я сочетаюсь браком с мисс Ингрэм, и вам, и малютке Адели лучше убраться куда-нибудь подальше».
Вторая сцена в саду даже хуже первой. Там он, по крайней мере, оттаптывался недолго и сгоряча. Здесь — более тщателен, более неспешен, проходится по всем уязвимым местам и вбивает гвозди в самые больные точки едва ли не с наслаждением.
«— Не стану останавливаться на тени, которую такая поспешность бросает на характер моей возлюбленной. Право, Дженет, когда вы будете далеко, я попытаюсь забыть о нем и буду помнить лишь о мудрости этой мысли, столь глубокой, что я положил ее в основу своих действий. Адель отбудет в пансион, а вы, мисс Эйр, должны найти себе новое место».
Речи аристократа, снисходительно ставящего на место зарвавшуюся плебейку.
«— Да, сэр. Я немедленно пошлю объявление в газету...
— Примерно через месяц, — продолжал мистер Рочестер, — я надеюсь стать счастливым новобрачным, а до тех пор сам подыщу место и приют для вас.
— Спасибо, сэр, извините, что я причиняю...
— Извиняться не к чему! Я считаю, что нанимаемая, когда она исполняет свои обязанности так хорошо, как исполняли их вы, получает право ожидать от своего нанимателя любую небольшую помощь, которую он может оказать без особых затруднений».
Человек не просто мучит, он это делает совершенно сознательно и контролирует процесс. Я, правда, полагаю, что он по-прежнему не понимает, насколько Джен больно. Она все-таки очень выдержанный человек. Но, воля ваша, это не делает поведение Эдварда менее отвратительным.
«— Более того, через свою будущую тещу я узнал о месте, которое, мне кажется, подойдет вам: пять дочерей миссис Дионисиус О'Ядд, Белена-Лодж, Коннот, Ирландия, нуждаются в наставнице. Ирландия вам понравится. Говорят, если не ошибаюсь, люди там на редкость добросердечны.
— Но это так далеко, сэр.
— Вздор! Небольшое путешествие и расстояние — что они для столь разумной девицы, как вы!
— Дело не в путешествии, а в расстоянии, а кроме того, море ведь такая преграда...
— Между чем и чем, Джейн?
— Между мной и Англией, и Тернфилдом, и...
— Чем же еще?
— И вами, сэр.
Последнее я выговорила почти невольно, и так же без разрешения моей воли у меня хлынули слезы. Однако беззвучные — я не зарыдала, даже не всхлипнула».
Не думаю, что Эдвард их не заметил.
«— Это так далеко, — повторила я.
— О, бесспорно, а когда вы поселитесь в Белена-Лодже, Коннот, Ирландия, я уже никогда не увижу вас, Джейн, поскольку могу сказать с полной уверенностью, что никогда не поеду в Ирландию, так как эта страна не слишком влечет меня. Мы были добрыми друзьями, Джейн, не правда ли?
— Да, сэр.
— А накануне разлуки друзья предпочитают остающееся недолгое время проводить друг с другом. Так побеседуем полчаса о вашем путешествии и нашем расставании...
Он усадил меня и сел сам».
Отличная техника слома психики, так-то если. Сначала ошеломить, потом внушить полную неотвратимость страшного горя, а теперь пора дать мааааленькую надежду и даже немножечко позволить лирики, вплетая в нее много жалости к себе любимому.
«— Путь до Ирландии далек, Дженет, и мне жаль отправлять моего маленького друга в столь утомительную дорогу. Но если ничего лучшего я найти не могу, так что же делать? [Ну же, попробуй меня уговорить, что все можно устроить лучше, ты же понимаешь, как, правда?] Между мной и вами есть сродство, как вам кажется, Джейн?
К этому времени я боялась произнести хоть слово. Сердце у меня разрывалось.
— Потому что, — продолжал он, — иногда у меня возникает странное связанное с вами чувство, особенно когда вы совсем рядом со мной, вот как сейчас. Словно под левыми ребрами у меня есть шнур, крепко и неразрывно соединенный с таким же шнуром в точно том же месте вашей фигурки. И если бурное море и двести миль суши разделят нас, я боюсь, что связующий шнур разорвется, и меня мучают нервные опасения, как бы у меня не началось внутреннее кровоизлияние. Ну а вы — вы меня забудете».
Какая эта жертва, право, нехорошая. Ей-то что, она железная, а вот у палача от нее нервные опасения возникают.
«— Вот этого никогда не будет, сэр, вы знаете...
Продолжать было невозможно.
— Джейн, вы слышите, что в роще поет соловей? Послушайте!»
Чистая работа.
И все это, напоминаю, лишь для того, чтобы не объясняться в любви первому. Ну не дурак же Эдвард, отлично понимает, что девушка влюблена в него по уши. Но пусть она помучится и за ним побегает, особенно после того, как он четко обозначил, что он снисходительный и заботливый хозяин, а она всего лишь влюбленная по уши служащая.
Тут, правда, тщательно продуманный сценарий рушится. Ей следует умолять, а он тогда снизойдет и утешит. Вместо этого Джен берет разбег, а когда она это делает, ее разве Хелен Бернс остановит. Эдвард совсем не Хелен реально теряется и начинает метаться.
«— Я вижу неизбежность моего отъезда, и она подобна неизбежности смерти.
— Где вы видите неизбежность? — внезапно спросил он.
— Где? Вы сами, сэр, показали мне ее.
— В чем причина?
— Причина — мисс Ингрэм, благородная красавица, ваша невеста.
— Моей невесты? Какой невесты? У меня нет невесты. [Ага, и памяти тоже.]
— Но будет.
— Да! Будет! Будет! — Он скрипнул зубами.
— Тогда я должна уехать, вы сами это сказали.
— Нет, вы должны остаться! Я клянусь — и клятва эта нерушима».
Мужчина должен быть мужчиной, отвечать за базар и держать удар. А у Эдварда с этим неважно. И вообще с уместностью нехорошо. В ответ на знаменитейший монолог Джен он на нее буквально кидается с поцелуйными целями.
«— Сейчас я говорю с вами без посредничества обычаев и условностей или даже смертной плоти: моя душа обращается к вашей душе... потому что мы равны!
— Потому что мы равны, — повторил мистер Рочестер. — Вот так, — добавил он и заключил меня в объятия, прижал к груди, прикоснулся губами к моим губам. — Вот так, Джейн!
— Да, так, сэр, и все же не так, — возразила я. — Ведь вы женаты, или почти женаты, почти муж той, кто во всем ниже вас, той, к кому вы не питаете уважения, той, кого, я убеждена, вы не любите истинной любовью. Ведь я видела и слышала, как вы высмеивали ее. Я бы с презрением отвергла такой союз, а потому я лучше вас».
Гордости, говорите, нет у Джен Эйр. Самооценка, говорите, низкая. Ну да, ну да. Прямо с детства («И тут, перегнувшись через перила, я внезапно закричала, не выбирая слов: «Это они недостойны со мной разговаривать!») и нет. И так и не приобрела. Эдварду еще очень повезло, что она ему нос не разбила, как кузену Джону. Хотя лично я двумя руками за. Причем рекомендовала бы не только нос.
«— Отпустите меня!
— Куда, Джейн? В Ирландию? [А здесь уже хочется подсунуть героине коромысло или сковородку потяжелее и сказать — давай, дорогая, для усиления понимания.]
— Да — в Ирландию. Я высказала все, что думаю, и теперь могу уехать куда угодно».
Какая женщина.
«— Я независимый человек, наделенный собственной волей, и я хочу уйти от вас.
Еще усилие — и я, высвободившись, выпрямилась, глядя ему в глаза.
— И ваша воля решит вашу судьбу, — сказал он. — Я предлагаю вам мою руку, мое сердце и все, чем я владею.
— Вы разыгрываете фарс, и мне смешно.
— Я прошу вас прожить жизнь рядом со мной, быть моим вторым «я», чудесной спутницей на земном пути.
— Ее вы уже выбрали и должны остаться верны своему выбору.
— ...Моя невеста здесь, — сказал он, вновь меня обнимая. — Потому что здесь равная мне, подобная мне. Джейн, вы станете моей женой?.. Вы сомневаетесь во мне, Джейн?
— Полностью.
— У вас совсем нет веры в меня?
— Ни капли.
— Так я в ваших глазах лжец? — спросил он почти с гневом».
Странно, правда?
И зачем вот это вот все? Что бы он там после ни плел про «это ведь ты сделала мне предложение!», все равно именно ему приходится умолять словами через рот.
Между прочим, именно здесь Бронте вносит в напряженный разговор забавную деталь.
«— Вас — бедную и безродную, и маленького роста, и некрасивую, вас я умоляю взять меня в мужья!»
...его пылкость, а главное, его невежливость начали меня убеждать в его искренности».
Не то чтобы я считала «Джен Эйр» юмористической книгой. Но однозначно она пронизана тончайшим юмором, как пунктиром.
Подростку между тем очень жалко себя, и он не может не пожаловаться на то, как невыносима его душевная боль («...поторопитесь, ведь я страдаю... Джейн, вы пытаете меня!.. Этим взыскующим, но преданным и великодушным взглядом вы пытаете меня!»). Какая хрупкая, ранимая психика у этого доморощенного игруна с садистическим уклоном. А бабы, что им сделается? Они от природы терпеливые.
Ну и на закуску отметим, как Эдвард рад, что Джен теперь полностью в его власти.
«— Да простит меня Бог, — сказал он потом, — а человек да не помешает. Она моя и останется моей.
— Мешать некому, сэр. У меня нет родственников, которые могли бы возражать.
— Да, и это самое лучшее, — сказал он.
Люби я его меньше, торжество в его голосе и глазах показалось бы мне свирепым».
Нда, не самая обнадеживающая концовка. Опасные, ох, опасные игры затеял Эдвард. И Те, Кто Сверху уже не просто недовольны — начинают сердиться. «Но ночь — что произошло с ней? Луна еще не зашла, однако мы погрузились во мрак: я едва различала его лицо, хотя оно было так близко. И что случилось с каштаном? Он гнулся и стонал, а в лавровой аллее бушевал ветер».
Утром так и вовсе к Джен прибегает Адель с известием, что точно в место бурного объяснения «ночью ударила молния и расколола его [каштан] пополам».
Этот момент явно недооценивают, а ведь он крайне важен. Те, Кто Сверху предупредили в последний раз.
Следующая ошибка Эдварду с рук не сойдет.
В чем состоит очередной и вроде бы окончательный план Эдварда? Ну, для начала он женится. То есть не женится, но вы ж понимаете. Все станут думать, что он женат, включая Джен. А это, полагает Эдвард, практически то же самое.
Далее новобрачным предстоит немедля отбыть в столицу. «После недолгой остановки» в Лондоне их ждет свадебное путешествие — «к французским виноградникам, в итальянские долины... недели и месяцы в Париже, Риме и Неаполе, во Флоренции, Венеции и Вене». Очень достойная программа.
Жизнь с любимой за границей представляется Эдварду абсолютным парадизом. В разговоре с Адель он все так и описывает. «Было это недели две назад, вечером того дня, когда ты помогала мне сгребать сено под яблонями» (приятно слышать, что он занимается ребенком, даже когда Джен над душой не стоит). «Малюсенькое создание с покрывалом из паутинки на голове» подошло к сидящему на перелазе (помним, помним) Эдварду и «сказало, что прислано из страны эльфов сделать меня счастливым и что оно — фея. Мне надо покинуть обычный мир ради уединенного места — например, луны... И рассказала мне о мраморной пещере в серебряной долине, где мы могли бы поселиться. Я сказал, что был бы рад отправиться туда, но напомнил... что у меня нет крыльев. «Ничего страшного«, — сказала фея, — вот талисман, который уничтожит все трудности». И протянула мне красивое золотое кольцо. «Надень его, — сказала она, — на безымянный палец моей левой руки, и тогда я — твоя, а ты — мой, мы вместе покинем землю и создадим свои небеса вон там». И она опять показала на луну», где будет жить «со мной, и только со мной». Любопытно, что даже в сказочной форме Эдвард продолжает привычную, приятную традицию: это не он ухаживает, это за ним ухаживают. Он тихо сидел на перелазепочинял примус, тут пришла Она, заявила, что забирает его в волшебную страну, и все организовала, даже кольцо выдала. Как Рочестера, однако, переезжает сознание, что не Джен за ним бегала по всему Торнфильду, а он за ней.
Впрочем, реакция практичной и здравомыслящей Адели на романтичного по самое не могу Эдварда сильно снижает пафос мечтаний. Самое смешное, что взрослой себя проявляет Адель, а Рочестер в очередной раз дите дитем.
«– Но ей же нечего будет есть. Она умрет с голоду, – задумчиво предположила Адель.
– Утром и вечером я буду собирать для нее манну небесную...
– Но она замерзнет. Как она разожжет огонь?
– Огонь вырывается из лунных гор. Когда она замерзнет, я унесу ее на вершину вулкана и положу на краю кратера.
– Ой! Как же ей там будет плохо — совсем неудобно! И ведь ее одежда износится. Как она сможет купить новую?
Мистер Рочестер притворился озадаченным.
– Хм! – сказал он. – А что бы сделала ты, Адель? Напряги свой умишко, поищи ответа. Например, годится на платье белое или розовое облачко? А из радуги можно выкроить красивый шарф.
– Нет, ей лучше остаться там, где она сейчас, – решила Адель после некоторого размышления. – И ведь ей станет скучно жить на луне только с вами. На месте мадемуазель я бы ни за что не согласилась поехать с вами туда.
– А она согласилась. Она дала слово.
– Но вы не сможете увезти ее туда. На луну нет дороги. Она же висит в воздухе. А вы летать не умеете, и мадемуазель тоже!..
– Мадемуазель – фея, – таинственно прошептал он, а я сказала ей, что он шутит, и она, в свою очередь, с истинно французским скептицизмом назвала мистера Рочестера настоящим выдумщиком, заявив, что ни чуточки не поверила в его волшебные сказки».
Все это — превосходный стеб на тему не только романтической, но и любовно-картонной литературы. Вовсе не на луне Джен предстоит жить с Эдвардом, что бы он там ни насочинял. «Не может быть. Людям в этом мире не дано испытывать полного счастья. И мой жребий тот же, что и у ближних моих. Вообразить, что я так взыскана судьбой, значит поверить в волшебные сказки, в грезы наяву». Никакого трагизма в подобном мироощущении нет, сплошной реализм.
К вновь и вновь объявляемой Эдвардом любови вечной и бесконечной Джен относится примерно как к идиллии на луне: с трезвой иронией. «Какое-то время вы, вероятно, останетесь таким, как сейчас, — очень недолгое время, а потом поохладеете, а потом станете капризным, а потом — суровым и взыскательным, и мне нелегко будет угождать вам. Но когда вы совсем привыкнете ко мне, возможно, я снова начну вам нравиться. Да, я сказала «нравиться», а не «снова меня полюбите». Я полагаю, ваша любовь испарится через полгода, если не раньше. Я заметила, что в книгах, написанных мужчинами, такой срок называется самым длинным, какой способна выдержать пылкость мужа. И все же я надеюсь, что как друг и спутница не стану для моего мужа совсем уж невыносимой».
Но вообще сохранение иронии и здравомыслия дается Джен все более сложно. «Как часто мне хотелось не дразнить его, а радостно ему уступить. Мой будущий муж стал для меня всем миром и даже более — почти моей надеждой на небесное блаженство. Он встал между мной и религиозными помыслами почти так же, как тень луны заслоняет солнце от людских глаз в часы полуденного затмения. В те дни я не видела Бога, но лишь Его создание, сотворив из него себе кумира». Пожалуй, она к себе слишком строга, но в общем понимает ситуацию верно.
Конечно, ей не до загадки Грейс Пул. А вот у Эдварда есть некоторые соображения, и в принципе признание в его плане есть. «Понимаю, ты спросишь, почему я держу в своем доме такую женщину. В годовщину нашей свадьбы я объясню тебе это, но не теперь». Не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом через год.
Что интересно: пока еще окно возможностей не закрыто, и с венчанием у Эдварда может все получиться. Что оно ложное, будут знать он сам, доктор Картер да Грейс Пул. Дальше он с женой уедет в Европу, проживет там очень счастливо год, а там, глядишь, или шах помрет, или Насреддин, или ишак. То есть, например, Джен забеременеет, и ее нельзя будет волновать. Или Джен будет так счастлива, что ее нельзя будет огорчать. Или Эдвард решит, что не будет думать об этом в годовщину, а подумает когда-нибудь потом.
Или он все-таки расскажет Джен все, и это будет серьезный кризис в их отношениях. Но, наверное, они его переживут. И потому, что у Джен служение, и потому, что она реалист, и потому, что любимый мужчина сам открыл рот и рассказал.
Не будем пока о вариантах печальных, вроде «они поссорились, Рочестер вспылил и бросил Джен в лицо — хватит меня учить, ты мне даже не жена» и т.д. и т.п. Ныне Эдвард пьян от счастья и в горячечном бреду представить не сможет, что способен себя так вести. Он, этсамое, навеки отдает нежность и верность «ясным глазам и красноречивым устам, душе, сотканной из огня, и характеру, который уступает, но не ломается, одновременно и гибкому, и твердому, мягкому и последовательному».
Ну допустим.
Когда же окно возможностей закрывается? Попробуем рассуждать логически: это случается, когда Эдвард совершает некий поступок, переполнивший чашу терпения Тех, Кто Сверху.
То есть следует искать нечто вызвавшее катастрофу в день свадьбы.
А что, или, вернее, кто вызвал эту катастрофу?
Мистер Бригс, нотариус из Лондона, сначала заявивший, что у мистера Рочестера есть жена, затем огласивший «официального вида документ», заявление Ричарда Мейсона о браке Эдварда Рочестера с его сестрой, а потом предъявивший и собственно Ричарда Мейсона.
А как Мейсон узнал о предстоящем браке?
«Возвращаясь на Ямайку, мистер Мейсон для поправления здоровья задержался на Мадейре и волей случая оказался в гостях у вашего дядюшки, когда пришло ваше письмо с извещением о вашем предстоящем браке с мистером Рочестером. Мистер Эйр сообщил об этом своему гостю, так как знал, что мой нынешний клиент знаком с джентльменом, носящим эту фамилию. Мистер Мейсон, как вы можете себе представить, был поражен и удручен подобной новостью и рассказал о действительном состоянии дел. Ваш дядюшка, как мне ни жаль, сейчас прикован к одру болезни... Он не мог сам поспешить в Англию, чтобы спасти вас из ловушки, в которую вы попали, и умолял мистера Мейсона безотлагательно принять меры, чтобы воспрепятствовать этому лжебраку. И рекомендовал ему для помощи меня. Я приложил все старания и счастлив — как, несомненно, и вы, — что успел вовремя».
Итак, все открылось из-за письма Джен дяде.
Но с чего Джен вдруг решает осчастливить Джона Эйра весточкой? Так-то она про дядю по возвращении в Торнфильд из Гейтсхеда ни разу не вспоминает. Ей совершенно не до того. Даже когда Рочестер сообщает, что ей пора выметаться в Ирландию, никакой дядя (а ведь, между прочим, к дяде прилагается немалое наследство) не всплывает.
Итак, если мы поймем, что заставило Джен написать на Мадейру, то узнаем, чем Эдвард прогневил Тех, Кто Сверху. Да так, что они с глубоким душевным сокрушением поняли, что, раз по-хорошему до парня не дойдет, следует обратиться к бензопиле.
Причина написания письма находится немедленно, и оналютейший пиздец несколько ошарашивает. Вот что происходит перед тем, как Джен решает писать дяде:
«Мистер Рочестер приказал остановиться у склада шелковых тканей. И мне было приказано выбрать материи на полдюжины платьев. Для меня это было мучением. Я умоляла отложить... когда-нибудь потом... Нет! Непременно теперь же! Мольбы, произносимые энергичным шепотом, сократили их число до двух. Но он поклялся, что выберет сам. С тревогой я смотрела, как его взгляд скользит по разнообразию ярких расцветок. Выбор он остановил на блестящем шелке самого глубокого аметистового оттенка и великолепном розовом атласе. Вновь я настойчиво зашептала, что уж лучше бы он сразу купил мне платье из золота, а шляпку из серебра — надеть платье из этих тканей я не решусь никогда. С невероятным трудом — он был тверд как кремень — я убедила взять взамен черный атлас и жемчужно-серый шелк.
«Так уж и быть!» — сказал он. Но я у него еще буду соперничать красками с цветником».
Нет, конечно, женские наряды — это вещь сверхважная и самонужнейшая, кто спорит. Но все-таки. Кстати, в эпилоге Джен вполне себе носит не черное, не серое, и даже не траурно-лиловое («— И на тебе голубое платье? — Да, мое платье было голубым»).
Не слишком ли завернула Шарлотта наша Бронте? Тем более что Эдвард вроде исправился, дал себя уговорить на другие расцветки и вообще хочет исключительно хорошего. Увешать любимую фамильными драгоценностями («Я сам обовью бриллиантовым ожерельем твою шейку и возложу диадему на твою головку — как будут алмазы гармонировать с твоим лбом, Джейн, на который Природа наложила печать благородства. И застегну браслеты на этих тонких запястьях, и надену кольца на эти волшебные пальцы феи»), украсить ее прическу розами («Я одену мою Джейн в атлас и кружева, а в волосах у нее будут розы, и я накрою головку, которая мне дороже всего в мире, бесценной фатой») и вообще приобщить девушку к моде. Пусть она перестанет выглядеть как бедная родственница и этим принижать себя. Вполне понятно и то, что выбор нарядов Эдвард, хорошо знакомый со светскими традициями и той же модой, берет на себя.
Дело-то благое. И Джен, бесспорно, достойна. А уж как Эдвард достоин того, чтобы его у него была невеста, которая выглядит достойно.
Но она сопротивляется. За что ее еще советское литературоведение регулярно упрекало — что, дескать, в период помолвки продолжает одеваться как в Ловуде и боится вести себя свободно. Помню я отзыв на сериал с Зилой Кларк, где ее хвалили как раз за то, что она перед свадьбой, в отличие от книги, выглядит счастливой и раскованной, даже Далтона первая лезет обнимать.
Уж не ханжа ли наша забитая Джен Эйр, не обладающая, как мы помним, гордостью просто, гордостью женской и т.п.
И вообще стремно как-то рушить планы мужика за то, что он выбрал атлас с шелком не тех цветов. Странные какие-то Те, Кто Сверху. А выбери Рочестер желтый с оранжевым, они бы его сразу под ближайший паровоз?
Ну или дело, как обычно у Бронте, не во внешнем.
А по сути все сразу выглядит иначе.
«Как я обрадовалась, когда мне удалось увести его из этого склада, а потом и из ювелирной лавки! Чем больше он покупал для меня, тем жарче горели мои щеки от досады и унижения».
«Он улыбнулся, и я подумала, что точно такой же улыбки в милостивом расположении духа мог бы султан удостоить рабыню, осыпая ее золотом и драгоценными камнями».
«— Я охотно предам себя вашему милосердию, Джейн.
— Я не найду в себе и капли милосердия, мистер Рочестер, если вы будете меня умолять о нем с таким выражением на лице. Этот ваш взгляд заверяет меня в том, что, какую бы хартию вы ни даровали под принуждением, едва получив свободу, вы тут же нарушите все ее условия».
«И вот что, — шепотом, — пока ваше время, маленькая тиранка, но скоро наступит мое, и когда я свяжу вас узами брака, то, фигурально выражаясь, повешу вас на цепочке — вот так. — Он прикоснулся к брелоку на часовой цепочке».
Дело совсем не в том, какого цвета будут платья Джен, а в этой, я бы сказала, барской снисходительности. Я богатый хозяин, ты, моя маленькая женушка, во всем от меня зависишь, будешь одеваться, как я хочу, и производить впечатление тем, как роскошно я тебя одеваю и украшаю. И вообще я главный.
Джен, конечно, может иметь свое мнение, и Рочестер, искренне влюбленный, так и быть, будет его учитывать. Но может и не учитывать, если не захочет. Потому что он богатый, он опытный, он знакомый со светом и модой, и вообще из них двоих он доминант. И так-то это она пришла, околдовала, позвала на луну и велела жениться. А он, так и быть, согласился. А мог бы и не, но он хороший, добрый и понимающий, какое сокровище к нему пришло.
В этой, казалось бы, идиллической главе Бронте очень аккуратно, не без юмора, но с безжалостной четкостью объясняет тем, кто захочет увидеть, почему союз искренне любящих друг друга героев на данный момент невозможен.
«— Джейн, Джейн, чего вы, собственно, хотите? Боюсь, вы вынудите меня, кроме церковного обряда, согласиться еще и на заключение брачного контракта, потребовав, как вижу, особых условий. Так каких же?
— Сэр, я хочу только душевного покоя. Меня не прельщает сокрушительное бремя обязательств. Помните, что вы говорили о Селине Варанс? О брильянтах и шелках, которые ей дарили? Но я отказываюсь быть вашей английской Селиной Варанс. Я останусь гувернанткой Адели, отрабатывая свой стол и кров и получая сверх того тридцать фунтов в год. Из этих денег я и буду сама пополнять свой гардероб. А от вас я не возьму ничего, кроме...
— Чего же?
— Вашего сердца. А если я взамен отдам вам свое, то мы будем квиты.
— Ну, по природной хладнокровной дерзости и чистейшей врожденной гордости вам нет равных, — сказал он».
Джен требует равенства, справедливо считая, что прежде всего достойна его, а не шелков и бриллиантов.
А Эдвард? Женщина требует у меня, великого, равенства? Нет, не слышал. Если слышал, то не понял. Если понял, то не так.
С самого начала он хочет доминировать. И с самого начала у него не получается от слова совсем. Прямо с того момента, как он свалился ей под ноги, и она была вынуждена его выручать. Это она, нищая гувернантка, должна бегать за богатым аристократом, а по факту почему-то наоборот. Это она должна умолять на ней жениться, а не он — умолять ее пойти за него замуж. И подарки, которыми он пытается ее осыпать, ей следует принимать с благодарностью и пониманием того, как он щедр. А он действительно щедр и ему действительно нравится ей уступать и ее одаривать, — но свою компенсацию он хочет незамедлительно.
Как их отношения начались с того, что Джен взрослая, а Эдвард подросток, так и продолжаются аналогично всю дорогу.
Причем он в общем отказывается принимать всерьез ее точку зрения. Это она дурит до свадьбы. А потом поживет в Европе, попривыкнет к богатой жизни, познает радости секса и тем более не захочет все это терять, когда / если через год он ей расскажет про Берту.
Надо ли говорить, что для Джен равенство и независимость важнее вот этого вот всего?
«Когда я наконец вновь оказалась в карете, возбужденная и совсем измученная, я внезапно вспомнила о том, о чем в вихре событий последних дней совершенно забыла, — о письме моего дяди Джона Эйра миссис Рид, о его намерении удочерить меня и сделать своей наследницей. «Каким облегчением, — подумала я, — было бы самое скромное состояние, лишь бы оно обеспечило мне назвисимость. Мысль, что мистер Рочестер когда-нибудь станет одевать меня, как куклу, невыносима: я не хочу быть второй Данаей, изо дня в день осыпаемой золотым дождем! Я напишу на Мадейру, как только поднимусь к себе, напишу дяде Джону о том, что выхожу замуж, и за кого. Если у меня будет надежда в грядущем принести мистеру Рочестеру приданое, мне будет легче терпеть, что он содержит меня сейчас». Почувствовав некоторое облегчение от этой мысли (которую я не преминула исполнить в тот же день), я вновь осмелилась встречаться взглядом с моим патроном и возлюбленным, чьи глаза упорно искали мои, пока я отводила их и отворачивала лицо».
Вот так, без фанфар и ударов грома, тихо и наглухо закрывается для Рочестера возможность стать двоеженцем, то есть, простите, навеки счастливым человеком.
Что надо было сделать, чтобы этого не произошло? Попросту не копировать Бланш Ингрэм, у которой «все ее чувства соединены в одном — в гордыне, а гордыню полезно укрощать». Вся история того, как Рочестер добивается своей гувернантки, есть, собственно, укрощение его гордыни. Будешь валяться под ногами. Будешь бегать за ней, как привязанный. Будешь подглядывать. Будешь умолять. И по лбу от этой малявки будешь регулярно получать, потому что она взрослая и независимая, а ты — нет. Давай уж выбирай, парень. Либо ты любишь и ради любви работаешь над собой, осознав, что без равенства не только счастья с Джен, вообще никакой Джен рядом не будет. Либо тебе дороже твоя драгоценная гордыня — и ты весь такой гордый останешься один.
Поразительно, но Эдварду даже не обязательно признаваться Джен в том, что он женат. Просто отнесись к ней как к равной — и на этом строй отношения. И все будет.
Но это же Эдвард.
(продолжение следует)
anna-y.livejournal.com/
Джен и Эдвард подходят друг другу. Им, как только Эдвард перестает чудить, так хорошо вдвоем, что просто душу греет.
Вот приходит она отпрашиваться к тетке. Это вечер дня, который начался неудавшейся попыткой героя-любовника признаться во всем (с последующим наматыванием нервов героини на кулак). «На его лице промелькнула странная гримаса, столь же не поддающаяся истолкованию, как и многие другие выражения, порой появлявшиеся на его лице». Еще бы. Страшно же. Как говорил Таманцев в «Моменте истины», чувствовал себя как описавшийся пудель: бледный вид и холодные ноги.
«— Что такое, Джейн? — спросил он, когда закрыл за нами дверь классной комнаты и прислонился к ней». Правильно. А вдруг холодные ноги совсем подведут.
Но все оказывается не так уж страшно. Она не совсем уходит, она собирается отлучиться на время. И после ряда наводящих вопросов (вы точно вернетесь? вы точно там не останетесь? вы ведь быстро туда и потом бегом обратно, правда же?) Эдвард несколько успокаивается и даже начинает заботиться. А вы точно не одна поедете? А кучер надежный? Он даже о финансовом благополучии любимой думает.
«— Ну, так вам нужны деньги. Путешествовать без денег вы никак не можете, а их, я полагаю, у вас маловато. Я же еще не платил вам... Так сколько у вас за душой, Джейн?».
Определенно Эдвард не безнадежен. А жадным он точно никогда не был.
«Он забрал у меня кошелек, высыпал содержимое на ладонь и засмеялся, словно столь малое число монет его обрадовало. Затем он открыл свой бумажник.
— Вот возьмите, — сказал он, протягивая мне банкноту. Пятидесятифунтовую — а он был мне должен всего пятнадцать фунтов! Я сказала, что у меня нет сдачи.
— Мне не нужна сдача, вы же знаете. Берите свое жалованье.
Я отказалась взять больше того, на что имела право. Он было нахмурился, но тут же ему пришла в голову новая мысль, и он воскликнул:
— Верно, верно! Лучше не давать вам столько, не то как бы вы не остались там на три месяца — с пятьюдесятью-то фунтами! Вот десять, этого же больше чем достаточно?
— Да, сэр, но теперь вы мне должны еще пять фунтов.
— Так вернитесь за ними!»
Это ж полное безусловное счастье. Она уедет, но завтра, а пока можно, прислонившись к стенке, на нее смотреть, не отрываясь, и так классно, когда о ней заботишься, а не говоришь всякие гадости.
читать дальшеА за дверью вся в голубом скрипит зубами Бланш (мелочь, но приятно). Кстати, уж не решила ли мисс Ингрэм, разрядившись в пух и прах («Я помню, как она выглядела в ту минуту — удивительно грациозной и поразительно красивой. На ней было утреннее платье из небесно-голубого шелка, темные волосы обвивал лазурный газовый шарф»), уточнить насчет состояния Рочестера у самого Рочестера? Что-нибудь вроде «ах, мне тут вчера эта гадкая цыганка сказала, что вы далеко не так богаты, как изображаете, это ведь неправда, скажите, неправда?» — «Правда, правда! — с наслаждением отвечает Рочестер, натирая мелом кий. — Раза в три мое состояние молва преувеличивает, а то даже и в четыре... но разве это помешает моему счастью в браке?». Впрочем, это не точно. Может, мисс Ингрэм и матерь ея просто дуры, поверившие точности прогноза первой встреченной цыганки, а не дуры в квадрате, обратившиеся к Рочестеру за подтверждением. Будемте хорошо думать о людях, если есть хоть малейшая возможность.
Впрочем, вернемся к счастливому Эдварду, пожирающему любимую Джен глазами. Зря он расслабился — сейчас ему прилетит его же манипуляцией.
Вообще он местами трогательно наивен, даже беспомощен. Будь Джен не восемнадцать, а хотя бы двадцать два, она бы все его уловки давно разгадала. Но она пока сама тинейджер и многого не понимает.
«— Мистер Рочестер, раз мне представился такой случай, я хотела бы упомянуть еще об одном деле.
— О деле? Любопытно послушать!
— Вы практически поставили меня в известность о своем намерении вскоре вступить в брак».
Ой блин.
«— Да, но что из этого?
— Тогда, сэр, Адель следует отправить в пансион. Не сомневаюсь, вы понимаете, насколько это необходимо.
— Убрать ее с дороги моей молодой супруги, которая иначе может и наступить на нее? В этом есть смысл. Да, без сомнения, Адель, как вы говорите, следует отправить в пансион, а вы, разумеется, должны тут же удалиться... э... ко всем чертям?
— Уповаю, что нет, сэр, но мне надо будет найти другое место.
— Да, конечно! — вскричал он тоном столь же неожиданным и нелепым, как гримаса, исказившая его лицо. Некоторое время он молча смотрел на меня».
Думаю, запятая между «да» и «конечно» здесь лишняя. Все мы неоднократно слышали данную конструкцию в ее правильном варианте — «да конечно!», оно же «щаз!», «и речи быть не может», «ты чего, совсем?» и прочие «ага, жди!».
«— И, полагаю, подыскать вам это место вы попросите старую госпожу Рид или барышень, ее дочерей?
— Нет, сэр. Я не в таких отношениях с моими родственницами, чтобы просить их об одолжении. Я просто помещу объявление в газету.
— Ну уж нет! — проворчал он. — Только посмейте! Жалею, что не дал вам вместо десяти фунтов один соверен. Верните-ка девять фунтов, Джейн. Они мне нужны.
— Как и мне, сэр! — возразила я, пряча за спину руку с кошельком. — У меня каждый пенни на счету!
— Маленькая скряга! — сказал он. — Отказывает мне в денежной помощи. Уделите пять фунтов, Джейн!
— Ни пяти шиллингов, сэр. Ни пяти пенсов.
— Дайте мне хоть полюбоваться банкнотой!
— Нет, сэр, вам нельзя доверять.
— Джейн!
— Сэр?
— Пообещайте мне одно.
— Я пообещаю вам все, что угодно, сэр. При условии, что сочту это выполнимым».
На этом месте особенно ясно понимаешь, что Джейн ни с кем не будет так счастлива, как с Эдвардом. А он вообще ни с кем не будет счастлив, только с нею. Почти неудобно за ними подглядывать.
Кстати, интересно, Бланш под дверью подслушивает? Слуги-то точно — поскольку 19 век, викторианская эпоха, всезнающая прислуга.
«— Значит, нам следует сейчас проститься на недолгий срок?
— Видимо, да, сэр.
— А как люди совершают церемонию прощания, Джейн? Научите меня. Я в этом мало осведомлен.
— Они говорят: «До свидания» или другие слова прощания, какие предпочитают.
— Ну, так скажите.
— До свидания, мистер Рочестер. До новой встречи.
— А что должен сказать я?
— То же самое, если хотите, сэр.
— До свидания, мисс Эйр. До новой встречи. И все?
— Да.
— На мой взгляд, слишком скупо, и сухо, и холодно. Мне хотелось бы что-нибудь добавить к церемонии. Например, рукопожатие... Но нет, оно меня тоже не удовлетворило бы. Так что, Джейн, ничего, кроме «до свидания», вы не скажете?»
Детский сад, штаны на лямках.
«Долго ли он еще будет стоять, прислонясь к двери? — спросила я себя. — Мне надо заняться сборами».
Не будем очень уж наивными — вряд ли Эдвард выпускает Джен из виду и в Гейтсхеде. Поскольку 19 век, викторианская эпоха, всезнающая прислуга. Кто-то там наверняка недурно заработал на информации о приезжей бедной родственнице. Хотя если кто очень хочет думать, что Эдвард (кстати, не сказать, что он поражен встречей) ну совершенно случайно оказывается сидящим на перелазе в торнфильдских лугах, когда Джен возвращается домой, думайте, кто ж вам мешает.
«— Э-эй! — восклицает он и кладет книгу и карандаш. — Вот и вы! Идите-ка, идите сюда!.. Одна из ваших штучек: не послать за экипажем, не трястись по улицам и дорогам, будто простая смертная, но прокрасться в сумерках к вашему дому, будто тень или сонное видение... Изменница! — добавил он после короткой паузы. — Покинула меня на целый месяц и, готов поклясться, совсем забыла о моем существовании!»
Но, правда, Эдвард со своей подростковостью не может тут же не цапнуть по мелочи.
«— Вы обязательно посмотрите новую карету, Джейн, и скажете мне, верно ли, что она удивительно подойдет миссис Рочестер, которая, откинувшись на алые подушки, будет выглядеть как Боадицея в колеснице. Хотел бы я, Джейн, больше подходить ей наружностью».
Правда и то, что при этом он, пардон за прямоту, лыбится с видом нечеловечески счастливым.
«Он... улыбнулся мне своей особой улыбкой, которая появлялась на его губах лишь изредка. Казалось, он считал ее слишком драгоценной для постоянного употребления — она была полна истинного солнечного света, и вот теперь он излил этот свет на меня».
На сем он наконец встает с перелаза и дает ей пройти единственной дорогой к дому. «Но какая-то сила приковала меня к месту, понудила обернуться. Я сказала — вернее, сказано это было мною и против моей воли:
— Благодарю вас, мистер Рочестер, за вашу великую доброту. Я непостижимо рада вернуться к вам, и мой дом — там, где вы. Мой единственный дом. — И я побежала так быстро, что, попытайся он меня догнать, даже ему это вряд ли удалось бы».
К явлениям некоей силы, говорящей устами Джен, надо всегда относиться внимательно. Полагаю, на сей раз Те, Кто Сверху объясняют непутевому Эдварду, что он уже достиг результата. Мужик! Ты строил, строил и наконец построил! Не надо строить дальше! Заселяйся и живи!
Но, как мы знаем, это же Эдвард.
«После моего возвращения в Тернфилд наступила двухнедельная полоса подозрительного спокойствия... Если в те минуты, которые я и моя ученица проводили с ним, я поддавалась грусти и впадала в неизбежное уныние, он становился особенно весел. Никогда еще он так часто не приглашал меня в гостиную, никогда еще не был таким добрым ко мне, как в те дни, но — увы! — никогда еще я не любила его так сильно!»
В общем, Эдварду стоит только рот открыть, и вот оно, счастье.
Но когда он таки открывает рот, хочется выдать ему теннисный мячик и пару мотков пластыря. Вот ничему человек добром не учится, ничему. Даже утратив свою велеречивость (а он после сцены в саду разговаривает практически как нормальный, понять можно без переводчика), Эдвард встает в позицию и требует от любимой гувернантки, чтобы она играла в ту же игру, в которую он уже сыграл с нелюбимой Бланш. Как мы помним, его манера ухаживать была «небрежной, более рассчитанной на то, чтобы не он искал, но его искали». Джен предлагается не просто искать расположения Рочестера — ее вынуждают первой признаться в любви.
Делается это так. Прекрасный вечер, прекрасный сад, прекрасный Эдвард в спутниках. Джен, говорит он, мой Торнфильд так красив, вы его очень полюбили, правда? И даже Адель с миссис Фэрфакс полюбили (хотя я этого не понимаю)?
«— И вам будет грустно расстаться с ними?
— Да.
— Жаль-жаль! — сказал он, вздохнул и помолчал. — В жизни всегда так, — продолжал он затем, — едва обретешь милое сердцу место отдохновения, как некий голос приказывает встать и продолжать путь, ибо час привала закончился.
— Должна ли я продолжить путь, сэр? — спросила я. — Должна ли я покинуть Тернфилд?
— Мне кажется, должны, Джейн. Мне очень жаль, Дженет, но, мне кажется, иного выбора у вас нет.
Это был тяжкий удар, но я сумела его выдержать.
— Что же, сэр, когда будет отдан приказ отправиться в путь, я буду готова.
— Он уже отдан».
Очередной сеанс в пыточной камере начат. Эдвард подробно излагает, как намеревается незамедлительно «заключить в супружеские объятия мисс Ингрэм (очень широкие потребуются объятия! Но не важно: такой прелести, как моя красавица Бланш, в избытке быть не может». Думаете, он издевается только над Бланш? Отнюдь. Над Джен ничуть не меньше: «Вы сами первая сказали мне с тактом, который я столь в вас уважаю, с той предусмотрительностью, осторожностью и смирением, столь подобающими вашему ответственному и зависимому положению, что в случае, если я сочетаюсь браком с мисс Ингрэм, и вам, и малютке Адели лучше убраться куда-нибудь подальше».
Вторая сцена в саду даже хуже первой. Там он, по крайней мере, оттаптывался недолго и сгоряча. Здесь — более тщателен, более неспешен, проходится по всем уязвимым местам и вбивает гвозди в самые больные точки едва ли не с наслаждением.
«— Не стану останавливаться на тени, которую такая поспешность бросает на характер моей возлюбленной. Право, Дженет, когда вы будете далеко, я попытаюсь забыть о нем и буду помнить лишь о мудрости этой мысли, столь глубокой, что я положил ее в основу своих действий. Адель отбудет в пансион, а вы, мисс Эйр, должны найти себе новое место».
Речи аристократа, снисходительно ставящего на место зарвавшуюся плебейку.
«— Да, сэр. Я немедленно пошлю объявление в газету...
— Примерно через месяц, — продолжал мистер Рочестер, — я надеюсь стать счастливым новобрачным, а до тех пор сам подыщу место и приют для вас.
— Спасибо, сэр, извините, что я причиняю...
— Извиняться не к чему! Я считаю, что нанимаемая, когда она исполняет свои обязанности так хорошо, как исполняли их вы, получает право ожидать от своего нанимателя любую небольшую помощь, которую он может оказать без особых затруднений».
Человек не просто мучит, он это делает совершенно сознательно и контролирует процесс. Я, правда, полагаю, что он по-прежнему не понимает, насколько Джен больно. Она все-таки очень выдержанный человек. Но, воля ваша, это не делает поведение Эдварда менее отвратительным.
«— Более того, через свою будущую тещу я узнал о месте, которое, мне кажется, подойдет вам: пять дочерей миссис Дионисиус О'Ядд, Белена-Лодж, Коннот, Ирландия, нуждаются в наставнице. Ирландия вам понравится. Говорят, если не ошибаюсь, люди там на редкость добросердечны.
— Но это так далеко, сэр.
— Вздор! Небольшое путешествие и расстояние — что они для столь разумной девицы, как вы!
— Дело не в путешествии, а в расстоянии, а кроме того, море ведь такая преграда...
— Между чем и чем, Джейн?
— Между мной и Англией, и Тернфилдом, и...
— Чем же еще?
— И вами, сэр.
Последнее я выговорила почти невольно, и так же без разрешения моей воли у меня хлынули слезы. Однако беззвучные — я не зарыдала, даже не всхлипнула».
Не думаю, что Эдвард их не заметил.
«— Это так далеко, — повторила я.
— О, бесспорно, а когда вы поселитесь в Белена-Лодже, Коннот, Ирландия, я уже никогда не увижу вас, Джейн, поскольку могу сказать с полной уверенностью, что никогда не поеду в Ирландию, так как эта страна не слишком влечет меня. Мы были добрыми друзьями, Джейн, не правда ли?
— Да, сэр.
— А накануне разлуки друзья предпочитают остающееся недолгое время проводить друг с другом. Так побеседуем полчаса о вашем путешествии и нашем расставании...
Он усадил меня и сел сам».
Отличная техника слома психики, так-то если. Сначала ошеломить, потом внушить полную неотвратимость страшного горя, а теперь пора дать мааааленькую надежду и даже немножечко позволить лирики, вплетая в нее много жалости к себе любимому.
«— Путь до Ирландии далек, Дженет, и мне жаль отправлять моего маленького друга в столь утомительную дорогу. Но если ничего лучшего я найти не могу, так что же делать? [Ну же, попробуй меня уговорить, что все можно устроить лучше, ты же понимаешь, как, правда?] Между мной и вами есть сродство, как вам кажется, Джейн?
К этому времени я боялась произнести хоть слово. Сердце у меня разрывалось.
— Потому что, — продолжал он, — иногда у меня возникает странное связанное с вами чувство, особенно когда вы совсем рядом со мной, вот как сейчас. Словно под левыми ребрами у меня есть шнур, крепко и неразрывно соединенный с таким же шнуром в точно том же месте вашей фигурки. И если бурное море и двести миль суши разделят нас, я боюсь, что связующий шнур разорвется, и меня мучают нервные опасения, как бы у меня не началось внутреннее кровоизлияние. Ну а вы — вы меня забудете».
Какая эта жертва, право, нехорошая. Ей-то что, она железная, а вот у палача от нее нервные опасения возникают.
«— Вот этого никогда не будет, сэр, вы знаете...
Продолжать было невозможно.
— Джейн, вы слышите, что в роще поет соловей? Послушайте!»
Чистая работа.
И все это, напоминаю, лишь для того, чтобы не объясняться в любви первому. Ну не дурак же Эдвард, отлично понимает, что девушка влюблена в него по уши. Но пусть она помучится и за ним побегает, особенно после того, как он четко обозначил, что он снисходительный и заботливый хозяин, а она всего лишь влюбленная по уши служащая.
Тут, правда, тщательно продуманный сценарий рушится. Ей следует умолять, а он тогда снизойдет и утешит. Вместо этого Джен берет разбег, а когда она это делает, ее разве Хелен Бернс остановит. Эдвард совсем не Хелен реально теряется и начинает метаться.
«— Я вижу неизбежность моего отъезда, и она подобна неизбежности смерти.
— Где вы видите неизбежность? — внезапно спросил он.
— Где? Вы сами, сэр, показали мне ее.
— В чем причина?
— Причина — мисс Ингрэм, благородная красавица, ваша невеста.
— Моей невесты? Какой невесты? У меня нет невесты. [Ага, и памяти тоже.]
— Но будет.
— Да! Будет! Будет! — Он скрипнул зубами.
— Тогда я должна уехать, вы сами это сказали.
— Нет, вы должны остаться! Я клянусь — и клятва эта нерушима».
Мужчина должен быть мужчиной, отвечать за базар и держать удар. А у Эдварда с этим неважно. И вообще с уместностью нехорошо. В ответ на знаменитейший монолог Джен он на нее буквально кидается с поцелуйными целями.
«— Сейчас я говорю с вами без посредничества обычаев и условностей или даже смертной плоти: моя душа обращается к вашей душе... потому что мы равны!
— Потому что мы равны, — повторил мистер Рочестер. — Вот так, — добавил он и заключил меня в объятия, прижал к груди, прикоснулся губами к моим губам. — Вот так, Джейн!
— Да, так, сэр, и все же не так, — возразила я. — Ведь вы женаты, или почти женаты, почти муж той, кто во всем ниже вас, той, к кому вы не питаете уважения, той, кого, я убеждена, вы не любите истинной любовью. Ведь я видела и слышала, как вы высмеивали ее. Я бы с презрением отвергла такой союз, а потому я лучше вас».
Гордости, говорите, нет у Джен Эйр. Самооценка, говорите, низкая. Ну да, ну да. Прямо с детства («И тут, перегнувшись через перила, я внезапно закричала, не выбирая слов: «Это они недостойны со мной разговаривать!») и нет. И так и не приобрела. Эдварду еще очень повезло, что она ему нос не разбила, как кузену Джону. Хотя лично я двумя руками за. Причем рекомендовала бы не только нос.
«— Отпустите меня!
— Куда, Джейн? В Ирландию? [А здесь уже хочется подсунуть героине коромысло или сковородку потяжелее и сказать — давай, дорогая, для усиления понимания.]
— Да — в Ирландию. Я высказала все, что думаю, и теперь могу уехать куда угодно».
Какая женщина.
«— Я независимый человек, наделенный собственной волей, и я хочу уйти от вас.
Еще усилие — и я, высвободившись, выпрямилась, глядя ему в глаза.
— И ваша воля решит вашу судьбу, — сказал он. — Я предлагаю вам мою руку, мое сердце и все, чем я владею.
— Вы разыгрываете фарс, и мне смешно.
— Я прошу вас прожить жизнь рядом со мной, быть моим вторым «я», чудесной спутницей на земном пути.
— Ее вы уже выбрали и должны остаться верны своему выбору.
— ...Моя невеста здесь, — сказал он, вновь меня обнимая. — Потому что здесь равная мне, подобная мне. Джейн, вы станете моей женой?.. Вы сомневаетесь во мне, Джейн?
— Полностью.
— У вас совсем нет веры в меня?
— Ни капли.
— Так я в ваших глазах лжец? — спросил он почти с гневом».
Странно, правда?
И зачем вот это вот все? Что бы он там после ни плел про «это ведь ты сделала мне предложение!», все равно именно ему приходится умолять словами через рот.
Между прочим, именно здесь Бронте вносит в напряженный разговор забавную деталь.
«— Вас — бедную и безродную, и маленького роста, и некрасивую, вас я умоляю взять меня в мужья!»
...его пылкость, а главное, его невежливость начали меня убеждать в его искренности».
Не то чтобы я считала «Джен Эйр» юмористической книгой. Но однозначно она пронизана тончайшим юмором, как пунктиром.
Подростку между тем очень жалко себя, и он не может не пожаловаться на то, как невыносима его душевная боль («...поторопитесь, ведь я страдаю... Джейн, вы пытаете меня!.. Этим взыскующим, но преданным и великодушным взглядом вы пытаете меня!»). Какая хрупкая, ранимая психика у этого доморощенного игруна с садистическим уклоном. А бабы, что им сделается? Они от природы терпеливые.
Ну и на закуску отметим, как Эдвард рад, что Джен теперь полностью в его власти.
«— Да простит меня Бог, — сказал он потом, — а человек да не помешает. Она моя и останется моей.
— Мешать некому, сэр. У меня нет родственников, которые могли бы возражать.
— Да, и это самое лучшее, — сказал он.
Люби я его меньше, торжество в его голосе и глазах показалось бы мне свирепым».
Нда, не самая обнадеживающая концовка. Опасные, ох, опасные игры затеял Эдвард. И Те, Кто Сверху уже не просто недовольны — начинают сердиться. «Но ночь — что произошло с ней? Луна еще не зашла, однако мы погрузились во мрак: я едва различала его лицо, хотя оно было так близко. И что случилось с каштаном? Он гнулся и стонал, а в лавровой аллее бушевал ветер».
Утром так и вовсе к Джен прибегает Адель с известием, что точно в место бурного объяснения «ночью ударила молния и расколола его [каштан] пополам».
Этот момент явно недооценивают, а ведь он крайне важен. Те, Кто Сверху предупредили в последний раз.
Следующая ошибка Эдварду с рук не сойдет.
В чем состоит очередной и вроде бы окончательный план Эдварда? Ну, для начала он женится. То есть не женится, но вы ж понимаете. Все станут думать, что он женат, включая Джен. А это, полагает Эдвард, практически то же самое.
Далее новобрачным предстоит немедля отбыть в столицу. «После недолгой остановки» в Лондоне их ждет свадебное путешествие — «к французским виноградникам, в итальянские долины... недели и месяцы в Париже, Риме и Неаполе, во Флоренции, Венеции и Вене». Очень достойная программа.
Жизнь с любимой за границей представляется Эдварду абсолютным парадизом. В разговоре с Адель он все так и описывает. «Было это недели две назад, вечером того дня, когда ты помогала мне сгребать сено под яблонями» (приятно слышать, что он занимается ребенком, даже когда Джен над душой не стоит). «Малюсенькое создание с покрывалом из паутинки на голове» подошло к сидящему на перелазе (помним, помним) Эдварду и «сказало, что прислано из страны эльфов сделать меня счастливым и что оно — фея. Мне надо покинуть обычный мир ради уединенного места — например, луны... И рассказала мне о мраморной пещере в серебряной долине, где мы могли бы поселиться. Я сказал, что был бы рад отправиться туда, но напомнил... что у меня нет крыльев. «Ничего страшного«, — сказала фея, — вот талисман, который уничтожит все трудности». И протянула мне красивое золотое кольцо. «Надень его, — сказала она, — на безымянный палец моей левой руки, и тогда я — твоя, а ты — мой, мы вместе покинем землю и создадим свои небеса вон там». И она опять показала на луну», где будет жить «со мной, и только со мной». Любопытно, что даже в сказочной форме Эдвард продолжает привычную, приятную традицию: это не он ухаживает, это за ним ухаживают. Он тихо сидел на перелазе
Впрочем, реакция практичной и здравомыслящей Адели на романтичного по самое не могу Эдварда сильно снижает пафос мечтаний. Самое смешное, что взрослой себя проявляет Адель, а Рочестер в очередной раз дите дитем.
«– Но ей же нечего будет есть. Она умрет с голоду, – задумчиво предположила Адель.
– Утром и вечером я буду собирать для нее манну небесную...
– Но она замерзнет. Как она разожжет огонь?
– Огонь вырывается из лунных гор. Когда она замерзнет, я унесу ее на вершину вулкана и положу на краю кратера.
– Ой! Как же ей там будет плохо — совсем неудобно! И ведь ее одежда износится. Как она сможет купить новую?
Мистер Рочестер притворился озадаченным.
– Хм! – сказал он. – А что бы сделала ты, Адель? Напряги свой умишко, поищи ответа. Например, годится на платье белое или розовое облачко? А из радуги можно выкроить красивый шарф.
– Нет, ей лучше остаться там, где она сейчас, – решила Адель после некоторого размышления. – И ведь ей станет скучно жить на луне только с вами. На месте мадемуазель я бы ни за что не согласилась поехать с вами туда.
– А она согласилась. Она дала слово.
– Но вы не сможете увезти ее туда. На луну нет дороги. Она же висит в воздухе. А вы летать не умеете, и мадемуазель тоже!..
– Мадемуазель – фея, – таинственно прошептал он, а я сказала ей, что он шутит, и она, в свою очередь, с истинно французским скептицизмом назвала мистера Рочестера настоящим выдумщиком, заявив, что ни чуточки не поверила в его волшебные сказки».
Все это — превосходный стеб на тему не только романтической, но и любовно-картонной литературы. Вовсе не на луне Джен предстоит жить с Эдвардом, что бы он там ни насочинял. «Не может быть. Людям в этом мире не дано испытывать полного счастья. И мой жребий тот же, что и у ближних моих. Вообразить, что я так взыскана судьбой, значит поверить в волшебные сказки, в грезы наяву». Никакого трагизма в подобном мироощущении нет, сплошной реализм.
К вновь и вновь объявляемой Эдвардом любови вечной и бесконечной Джен относится примерно как к идиллии на луне: с трезвой иронией. «Какое-то время вы, вероятно, останетесь таким, как сейчас, — очень недолгое время, а потом поохладеете, а потом станете капризным, а потом — суровым и взыскательным, и мне нелегко будет угождать вам. Но когда вы совсем привыкнете ко мне, возможно, я снова начну вам нравиться. Да, я сказала «нравиться», а не «снова меня полюбите». Я полагаю, ваша любовь испарится через полгода, если не раньше. Я заметила, что в книгах, написанных мужчинами, такой срок называется самым длинным, какой способна выдержать пылкость мужа. И все же я надеюсь, что как друг и спутница не стану для моего мужа совсем уж невыносимой».
Но вообще сохранение иронии и здравомыслия дается Джен все более сложно. «Как часто мне хотелось не дразнить его, а радостно ему уступить. Мой будущий муж стал для меня всем миром и даже более — почти моей надеждой на небесное блаженство. Он встал между мной и религиозными помыслами почти так же, как тень луны заслоняет солнце от людских глаз в часы полуденного затмения. В те дни я не видела Бога, но лишь Его создание, сотворив из него себе кумира». Пожалуй, она к себе слишком строга, но в общем понимает ситуацию верно.
Конечно, ей не до загадки Грейс Пул. А вот у Эдварда есть некоторые соображения, и в принципе признание в его плане есть. «Понимаю, ты спросишь, почему я держу в своем доме такую женщину. В годовщину нашей свадьбы я объясню тебе это, но не теперь». Не буду думать об этом сегодня, подумаю об этом через год.
Что интересно: пока еще окно возможностей не закрыто, и с венчанием у Эдварда может все получиться. Что оно ложное, будут знать он сам, доктор Картер да Грейс Пул. Дальше он с женой уедет в Европу, проживет там очень счастливо год, а там, глядишь, или шах помрет, или Насреддин, или ишак. То есть, например, Джен забеременеет, и ее нельзя будет волновать. Или Джен будет так счастлива, что ее нельзя будет огорчать. Или Эдвард решит, что не будет думать об этом в годовщину, а подумает когда-нибудь потом.
Или он все-таки расскажет Джен все, и это будет серьезный кризис в их отношениях. Но, наверное, они его переживут. И потому, что у Джен служение, и потому, что она реалист, и потому, что любимый мужчина сам открыл рот и рассказал.
Не будем пока о вариантах печальных, вроде «они поссорились, Рочестер вспылил и бросил Джен в лицо — хватит меня учить, ты мне даже не жена» и т.д. и т.п. Ныне Эдвард пьян от счастья и в горячечном бреду представить не сможет, что способен себя так вести. Он, этсамое, навеки отдает нежность и верность «ясным глазам и красноречивым устам, душе, сотканной из огня, и характеру, который уступает, но не ломается, одновременно и гибкому, и твердому, мягкому и последовательному».
Ну допустим.
Когда же окно возможностей закрывается? Попробуем рассуждать логически: это случается, когда Эдвард совершает некий поступок, переполнивший чашу терпения Тех, Кто Сверху.
То есть следует искать нечто вызвавшее катастрофу в день свадьбы.
А что, или, вернее, кто вызвал эту катастрофу?
Мистер Бригс, нотариус из Лондона, сначала заявивший, что у мистера Рочестера есть жена, затем огласивший «официального вида документ», заявление Ричарда Мейсона о браке Эдварда Рочестера с его сестрой, а потом предъявивший и собственно Ричарда Мейсона.
А как Мейсон узнал о предстоящем браке?
«Возвращаясь на Ямайку, мистер Мейсон для поправления здоровья задержался на Мадейре и волей случая оказался в гостях у вашего дядюшки, когда пришло ваше письмо с извещением о вашем предстоящем браке с мистером Рочестером. Мистер Эйр сообщил об этом своему гостю, так как знал, что мой нынешний клиент знаком с джентльменом, носящим эту фамилию. Мистер Мейсон, как вы можете себе представить, был поражен и удручен подобной новостью и рассказал о действительном состоянии дел. Ваш дядюшка, как мне ни жаль, сейчас прикован к одру болезни... Он не мог сам поспешить в Англию, чтобы спасти вас из ловушки, в которую вы попали, и умолял мистера Мейсона безотлагательно принять меры, чтобы воспрепятствовать этому лжебраку. И рекомендовал ему для помощи меня. Я приложил все старания и счастлив — как, несомненно, и вы, — что успел вовремя».
Итак, все открылось из-за письма Джен дяде.
Но с чего Джен вдруг решает осчастливить Джона Эйра весточкой? Так-то она про дядю по возвращении в Торнфильд из Гейтсхеда ни разу не вспоминает. Ей совершенно не до того. Даже когда Рочестер сообщает, что ей пора выметаться в Ирландию, никакой дядя (а ведь, между прочим, к дяде прилагается немалое наследство) не всплывает.
Итак, если мы поймем, что заставило Джен написать на Мадейру, то узнаем, чем Эдвард прогневил Тех, Кто Сверху. Да так, что они с глубоким душевным сокрушением поняли, что, раз по-хорошему до парня не дойдет, следует обратиться к бензопиле.
Причина написания письма находится немедленно, и она
«Мистер Рочестер приказал остановиться у склада шелковых тканей. И мне было приказано выбрать материи на полдюжины платьев. Для меня это было мучением. Я умоляла отложить... когда-нибудь потом... Нет! Непременно теперь же! Мольбы, произносимые энергичным шепотом, сократили их число до двух. Но он поклялся, что выберет сам. С тревогой я смотрела, как его взгляд скользит по разнообразию ярких расцветок. Выбор он остановил на блестящем шелке самого глубокого аметистового оттенка и великолепном розовом атласе. Вновь я настойчиво зашептала, что уж лучше бы он сразу купил мне платье из золота, а шляпку из серебра — надеть платье из этих тканей я не решусь никогда. С невероятным трудом — он был тверд как кремень — я убедила взять взамен черный атлас и жемчужно-серый шелк.
«Так уж и быть!» — сказал он. Но я у него еще буду соперничать красками с цветником».
Нет, конечно, женские наряды — это вещь сверхважная и самонужнейшая, кто спорит. Но все-таки. Кстати, в эпилоге Джен вполне себе носит не черное, не серое, и даже не траурно-лиловое («— И на тебе голубое платье? — Да, мое платье было голубым»).
Не слишком ли завернула Шарлотта наша Бронте? Тем более что Эдвард вроде исправился, дал себя уговорить на другие расцветки и вообще хочет исключительно хорошего. Увешать любимую фамильными драгоценностями («Я сам обовью бриллиантовым ожерельем твою шейку и возложу диадему на твою головку — как будут алмазы гармонировать с твоим лбом, Джейн, на который Природа наложила печать благородства. И застегну браслеты на этих тонких запястьях, и надену кольца на эти волшебные пальцы феи»), украсить ее прическу розами («Я одену мою Джейн в атлас и кружева, а в волосах у нее будут розы, и я накрою головку, которая мне дороже всего в мире, бесценной фатой») и вообще приобщить девушку к моде. Пусть она перестанет выглядеть как бедная родственница и этим принижать себя. Вполне понятно и то, что выбор нарядов Эдвард, хорошо знакомый со светскими традициями и той же модой, берет на себя.
Дело-то благое. И Джен, бесспорно, достойна. А уж как Эдвард достоин того, чтобы его у него была невеста, которая выглядит достойно.
Но она сопротивляется. За что ее еще советское литературоведение регулярно упрекало — что, дескать, в период помолвки продолжает одеваться как в Ловуде и боится вести себя свободно. Помню я отзыв на сериал с Зилой Кларк, где ее хвалили как раз за то, что она перед свадьбой, в отличие от книги, выглядит счастливой и раскованной, даже Далтона первая лезет обнимать.
Уж не ханжа ли наша забитая Джен Эйр, не обладающая, как мы помним, гордостью просто, гордостью женской и т.п.
И вообще стремно как-то рушить планы мужика за то, что он выбрал атлас с шелком не тех цветов. Странные какие-то Те, Кто Сверху. А выбери Рочестер желтый с оранжевым, они бы его сразу под ближайший паровоз?
Ну или дело, как обычно у Бронте, не во внешнем.
А по сути все сразу выглядит иначе.
«Как я обрадовалась, когда мне удалось увести его из этого склада, а потом и из ювелирной лавки! Чем больше он покупал для меня, тем жарче горели мои щеки от досады и унижения».
«Он улыбнулся, и я подумала, что точно такой же улыбки в милостивом расположении духа мог бы султан удостоить рабыню, осыпая ее золотом и драгоценными камнями».
«— Я охотно предам себя вашему милосердию, Джейн.
— Я не найду в себе и капли милосердия, мистер Рочестер, если вы будете меня умолять о нем с таким выражением на лице. Этот ваш взгляд заверяет меня в том, что, какую бы хартию вы ни даровали под принуждением, едва получив свободу, вы тут же нарушите все ее условия».
«И вот что, — шепотом, — пока ваше время, маленькая тиранка, но скоро наступит мое, и когда я свяжу вас узами брака, то, фигурально выражаясь, повешу вас на цепочке — вот так. — Он прикоснулся к брелоку на часовой цепочке».
Дело совсем не в том, какого цвета будут платья Джен, а в этой, я бы сказала, барской снисходительности. Я богатый хозяин, ты, моя маленькая женушка, во всем от меня зависишь, будешь одеваться, как я хочу, и производить впечатление тем, как роскошно я тебя одеваю и украшаю. И вообще я главный.
Джен, конечно, может иметь свое мнение, и Рочестер, искренне влюбленный, так и быть, будет его учитывать. Но может и не учитывать, если не захочет. Потому что он богатый, он опытный, он знакомый со светом и модой, и вообще из них двоих он доминант. И так-то это она пришла, околдовала, позвала на луну и велела жениться. А он, так и быть, согласился. А мог бы и не, но он хороший, добрый и понимающий, какое сокровище к нему пришло.
В этой, казалось бы, идиллической главе Бронте очень аккуратно, не без юмора, но с безжалостной четкостью объясняет тем, кто захочет увидеть, почему союз искренне любящих друг друга героев на данный момент невозможен.
«— Джейн, Джейн, чего вы, собственно, хотите? Боюсь, вы вынудите меня, кроме церковного обряда, согласиться еще и на заключение брачного контракта, потребовав, как вижу, особых условий. Так каких же?
— Сэр, я хочу только душевного покоя. Меня не прельщает сокрушительное бремя обязательств. Помните, что вы говорили о Селине Варанс? О брильянтах и шелках, которые ей дарили? Но я отказываюсь быть вашей английской Селиной Варанс. Я останусь гувернанткой Адели, отрабатывая свой стол и кров и получая сверх того тридцать фунтов в год. Из этих денег я и буду сама пополнять свой гардероб. А от вас я не возьму ничего, кроме...
— Чего же?
— Вашего сердца. А если я взамен отдам вам свое, то мы будем квиты.
— Ну, по природной хладнокровной дерзости и чистейшей врожденной гордости вам нет равных, — сказал он».
Джен требует равенства, справедливо считая, что прежде всего достойна его, а не шелков и бриллиантов.
А Эдвард? Женщина требует у меня, великого, равенства? Нет, не слышал. Если слышал, то не понял. Если понял, то не так.
С самого начала он хочет доминировать. И с самого начала у него не получается от слова совсем. Прямо с того момента, как он свалился ей под ноги, и она была вынуждена его выручать. Это она, нищая гувернантка, должна бегать за богатым аристократом, а по факту почему-то наоборот. Это она должна умолять на ней жениться, а не он — умолять ее пойти за него замуж. И подарки, которыми он пытается ее осыпать, ей следует принимать с благодарностью и пониманием того, как он щедр. А он действительно щедр и ему действительно нравится ей уступать и ее одаривать, — но свою компенсацию он хочет незамедлительно.
Как их отношения начались с того, что Джен взрослая, а Эдвард подросток, так и продолжаются аналогично всю дорогу.
Причем он в общем отказывается принимать всерьез ее точку зрения. Это она дурит до свадьбы. А потом поживет в Европе, попривыкнет к богатой жизни, познает радости секса и тем более не захочет все это терять, когда / если через год он ей расскажет про Берту.
Надо ли говорить, что для Джен равенство и независимость важнее вот этого вот всего?
«Когда я наконец вновь оказалась в карете, возбужденная и совсем измученная, я внезапно вспомнила о том, о чем в вихре событий последних дней совершенно забыла, — о письме моего дяди Джона Эйра миссис Рид, о его намерении удочерить меня и сделать своей наследницей. «Каким облегчением, — подумала я, — было бы самое скромное состояние, лишь бы оно обеспечило мне назвисимость. Мысль, что мистер Рочестер когда-нибудь станет одевать меня, как куклу, невыносима: я не хочу быть второй Данаей, изо дня в день осыпаемой золотым дождем! Я напишу на Мадейру, как только поднимусь к себе, напишу дяде Джону о том, что выхожу замуж, и за кого. Если у меня будет надежда в грядущем принести мистеру Рочестеру приданое, мне будет легче терпеть, что он содержит меня сейчас». Почувствовав некоторое облегчение от этой мысли (которую я не преминула исполнить в тот же день), я вновь осмелилась встречаться взглядом с моим патроном и возлюбленным, чьи глаза упорно искали мои, пока я отводила их и отворачивала лицо».
Вот так, без фанфар и ударов грома, тихо и наглухо закрывается для Рочестера возможность стать двоеженцем, то есть, простите, навеки счастливым человеком.
Что надо было сделать, чтобы этого не произошло? Попросту не копировать Бланш Ингрэм, у которой «все ее чувства соединены в одном — в гордыне, а гордыню полезно укрощать». Вся история того, как Рочестер добивается своей гувернантки, есть, собственно, укрощение его гордыни. Будешь валяться под ногами. Будешь бегать за ней, как привязанный. Будешь подглядывать. Будешь умолять. И по лбу от этой малявки будешь регулярно получать, потому что она взрослая и независимая, а ты — нет. Давай уж выбирай, парень. Либо ты любишь и ради любви работаешь над собой, осознав, что без равенства не только счастья с Джен, вообще никакой Джен рядом не будет. Либо тебе дороже твоя драгоценная гордыня — и ты весь такой гордый останешься один.
Поразительно, но Эдварду даже не обязательно признаваться Джен в том, что он женат. Просто отнесись к ней как к равной — и на этом строй отношения. И все будет.
Но это же Эдвард.
(продолжение следует)
anna-y.livejournal.com/